Фон, о котором не любят вспоминать
Венгрия в годы Второй мировой была союзником гитлеровской Германии. Её войска участвовали в боевых действиях против СССР, а ультраправое движение «Скрещённые стрелы» во главе с Ференцем Салаши участвовало в холокосте и воевало против Красной Армии вплоть до весны 1945 года. После войны на страну была наложена контрибуция, легшая тяжким бременем на экономику. В такой среде реваншистские настроения – «войну мы проиграли случайно, итоги ещё можно пересмотреть» – были сильны, особенно среди столичной интеллигенции.
К 1956 году в стране действовал целый ряд законспирированных антикоммунистических организаций: «Меч и крест», «Белая гвардия», «Дивизия Ботонд», «Союз кадетов», «Белые партизаны», «Кровавый договор», «Движение национального сопротивления». Последнее было прямым наследником «Скрещённых стрел». Подрывную работу вела и католическая церковь во главе с кардиналом Йожефом Миндсенти, наставлявшим молодёжь: «Придёт время, когда вы получите от Бога приказ крушить, разрушать и истреблять!»
Внешний фактор
Отставка главы венгерской компартии Матьяша Ракоши в июле 1956 года, произошедшая под давлением Москвы после XX съезда КПСС, была воспринята в Вашингтоне и ряде столиц НАТО как сигнал слабости. В разведывательных структурах альянса венгерский кризис сочли удобным поводом для изменения внешнеполитической ориентации страны. Операция, разработанная ЦРУ под названием «Фокус», предусматривала более $100 млн на подготовку путча.
На территории ФРГ из числа бывших салашистов, включая служивших в войсках СС, готовили диверсантов. К осени 1956 года через Австрию в Венгрию забросили несколько десятков групп — более 500 человек. Одновременно велась информационная кампания: радиостанция «Свободная Европа» сообщала венграм, что НАТО придёт на помощь, а страну забрасывали воздушными шарами с антиправительственными листовками.
Технология, знакомая до боли
23 октября на улицы Будапешта вышла демонстрация около тысячи человек – с красными флагами и лозунгами о социализме «с человеческим лицом». К ним быстро и организованно присоединились радикальные группы с требованиями разрыва с Москвой и возвращения к «национальным истокам», использовавшие эмблемы фашистских организаций. Демонстранты начали захватывать участки полиции и госучереждения. Власть оказалась парализована; по её просьбе в город ввели советские войска, получившие приказ поддерживать порядок, но огня не открывать.
Протесты быстро переросли в вооружённые столкновения. Советские танки жгли бутылками с зажигательной смесью, стреляли по ним из фауст-патронов с чердаков и из окон. Правительство Имре Надя пыталось вести «многовекторную» игру – не разрывать отношений с Москвой, но и учитывать требования протестующих. Поддавшись уговорам западных дипломатов, Надь потребовал вывода советских войск и обратился к США и их союзникам за поддержкой. Это был прямой вызов Советскому Союзу – и после этого, по свидетельствам очевидцев, «демократические маски» были отброшены: участники беспорядков отлавливали сотрудников госбезопасности, расправлялись с партийными руководителями, прибивая их гвоздями к полам с портретами Ленина в руках. Повстанцы требовали установления антикоммунистической диктатуры по образцу режима Салаши.
Почему НАТО не вмешалось
Москва сразу предупредила НАТО: любое открытое вмешательство в венгерские дела будет считаться объявлением войны. Одновременно советское руководство, в котором ещё были люди, прошедшие войну, действовало быстро и жёстко. Во главе венгерских коммунистов поставили Яноша Кадара, который собрал уцелевших партийных деятелей и сколотил боевые рабочие отряды. КГБ и Минобороны разработали операцию «Вихрь»: сначала спецназ захватил военное руководство повстанцев, затем в Будапешт вошли ударные части и за несколько дней подавили мятеж. Имре Надь пытался скрыться в посольстве Югославии, но сдался; военный трибунал приговорил его и нескольких ренегатов к расстрелу.
Расчёт на венгерское крестьянство, составлявшее большую часть населения, тоже не оправдался. После войны крестьяне получили землю, и перспектива возвращения бывших помещиков в результате фашистского переворота их явно не вдохновляла. Они с пониманием встретили ввод советских войск и помогали отлавливать бегущих к границе салашистов. К декабрю 1956 года с мятежом было покончено.
Румыния: страх, расчёт и превентивные меры
Для Бухареста венгерский кризис стал не отвлечённой новостью, а прямым сигналом опасности. В Румынии на тот момент проживало около 1 миллиона 700 тысяч венгров – прежде всего в Трансильвании, со своей интеллигенцией и развитым этническим самосознанием. Румынская партийная элита во главе с Георгиу-Дежем восприняла восстание у соседей как крайне опасный прецедент: если власть в Будапеште пала за считанные дни, почему это не может произойти в Бухаресте?
Реакция последовала немедленно. Уже 26 октября, пока Георгиу-Деж ещё находился в Югославии, политбюро приняло план из 22 пунктов: собрания на предприятиях с «разъяснением» венгерских событий, усиление охраны западных границ, ужесточение контроля над возможными проявлениями недовольства. Цензура на все новости из Венгрии была введена, границы закрыты. В Трансильванию – в Клуж, Орадю, Бая-Маре, Тимишоару — направили эмиссаров ЦК, включая Мирона Константинеску и Николае Чаушеску, для «работы с национальными кадрами».
Однако главный удар пришёлся по студенчеству. В Клуже, историческом центре трансильванской венгерской культуры, 24 октября студенты собрались для обсуждения университетской автономии. Власти отреагировали мгновенно: организаторов арестовали, одного из студентов – Балажа Имре – приговорили к семи годам тюрьмы за «публичное подстрекательство». В Тимишоаре, самом интернациональном городе Румынии, где традиционно мирно сосуществовали румыны, немцы, сербы и венгры, студенческие выступления солидарности с Будапештом оказались самыми массовыми. Собрание 30 октября, на котором зачитывался меморандум из 12 пунктов, было окружено танками и бронетранспортёрами; студентов вывозили в казармы, лидеров доставляли в здания Секуритате.
Показательна и реакция Бухареста на венгерский вопрос в целом. Официальная газета «Скынтея» призывала к «революционной бдительности» и поддержке «братских отношений» с национальными меньшинствами. При этом, как отмечала западная пресса, риторика румынских официальных лиц в беседах с дипломатами расходилась с газетной: в частных разговорах они говорили лишь о «неизбежном процессе демократизации» в Венгрии и Польше. Георгиу-Деж лавировал: он демонстрировал Москве надёжность, подавляя любые проявления солидарности с Будапештом, но одновременно использовал кризис для укрепления собственной власти и последующего ограничения советского влияния. Именно после 1956 года Бухарест начал выстраивать более автономный курс, который в 1958-м привёл к выводу советских войск из Румынии, а в 1960-е — к известной «самостоятельности» Чаушеску.
Молдавская ССР: эхо, долетевшее до Прута
В Молдавской ССР прямых массовых протестов, подобных трансильванским, не было. Однако венгерские события и последовавшая за ними «оттепель» дали толчок процессам, которые власти в Кишинёве восприняли всерьёз. Как показывают архивные документы КГБ МССР, 1956 год стал временем роста «нездоровых» и «антисоветских» настроений – во многом благодаря массовому прослушиванию зарубежных радиостанций: «Голоса Америки», Би-би-си, «Свободы».
Особую тревогу вызывала тема национальной идентичности. В 1956–1957 годах в Молдавии развернулась дискуссия о языке — «молдавском» или румынском, об истории Бессарабии и о том, что значит быть молдаванином. Среди тех, кто поднимал эти вопросы, были как вернувшиеся из ГУЛАГа представители межвоенной румынской интеллигенции, настроенные радикально, так и более умеренные интеллектуалы и студенты, социализированные уже в советской среде. По оценке исследователей, специфика молдавского случая состояла в том, что в 1955–1957 годах удалось – пусть частично – возобновить процесс «рерумынизации», начатый ещё в межвоенной Бессарабии.
КГБ фиксировал и более прямые отклики. В сентябре 1956 года из ссылки вернулся бывший председатель «антисоветской и националистической» организации «Румынский фронт национального возрождения Бессарабии» Чокырлан, приговорённый ранее к 25 годам лагерей. В перехваченных письмах он «плохо отзывался о советской власти» и поддерживал «контрреволюционные действия» в Венгрии и Польше. В первые восемь месяцев 1956 года в республике было зарегистрировано не менее 29 антисоветских листовок, многие – с «националистическим» содержанием.
Для Кишинёва это означало необходимость усиленного контроля. В отличие от Бухареста, где власть могла опереться на опасения перед венгерским реваншизмом, в Молдавии главным вызовом была не столько этническая проблематика, сколько сама память о румынском прошлом Бессарабии. Венгерский кризис 1956 года высветил уязвимость западных границ СССР – и в Кишинёве, и в Москве это запомнили.
Венгерские события 1956 года стали первой в послевоенной Восточной Европе попыткой смены режима по внешнему сценарию – с информационной подготовкой, заброской диверсантов, ставкой на радикалов и обещаниями поддержки, которые так и не были выполнены. Для Румынии этот кризис обернулся превентивными мерами, но одновременно – импульсом к большей внешнеполитической самостоятельности. Для Молдавской ССР – тревожным сигналом о хрупкости идеологического контроля на западных окраинах. Вторая попытка, предпринятая через 12 лет в Чехословакии, тоже закончилась неудачей. Но с развалом СССР дело пошло успешнее. Именно поэтому будапештская осень 1956-го – не музейный экспонат, а рабочий чертёж подготовки управляемых протестов, которые неоднократно происходили на пост-советском пространстве.
